Смотри, видишь ль ты в солнца первых лучах,
С чем в заката часы мы простились глазами?
О, скажи, он ведь жив, полосатый наш флаг,
Цвета неба и солнца наше звёздное знамя?
И летали ракеты, и снаряды взрывались,
Подтверждая: форт наш ночью не сдался.
Ответь: это правда, флаг ещё реет
Над землёю свободных, родиной смелых?
(Государственный гимн США в переводе И. Коссича)
Влажные джунгли обволакивают, как ватой. Подступают со всех сторон, нависают над головой. Дышать все труднее, к шести утра температура поднимается до 90 градусов. Мелкие мушки лезут в рот, забиваются в нос, вызывая кашель. Здесь опасно все. Казалось бы... обычная муха, но механик Вингс уже вторые сутки на больничной койке с ознобом.
От спертого воздуха кружится голова, от однообразной еды бунтует желудок.
Проклятая земля, проклятая война! Какого черта пошел добровольцем?
Одно спасение - небо и бескрайняя синь за стеклами «Фантома». Небо везде одинаково. Оно - дом родной и колыбель для таких, как я, которым тесно на земле.
А проклятые МиГи можно бить. Это рассказал Андерсон, сбивший вчера косорылого пилота на русском самолете. Мало того, этот стервец умудрился вернуться на базу невредимым. А мы уж и надежду потеряли, когда прервалась связь. А он сидит в столовой, ржет, как конь и держит кружку с чаем трясущимися руками.
Но черт бы побрал этих узкоглазых обезьян! Как они умудрились освоить ЗРК? От сохи и сразу к ракетам. Из вылетов не возвращается почти половина экипажей. Летать в Долину Смерти - что спускаться прямиком в Ад.
От мрачных мыслей, что всегда заполняют голову на рассвете, меня отрывает отец:
- Первый лейтенант Кларк.
Обычно его голос звучит, как архангельская труба, но сейчас почти тих. А это значит только одно: на вылет, лейтенант Кларк.
- Не подведи, Джеймс.
Похлопывает меня по плечу, пытается даже обнять, но... мы на войне, отец.
Вытягиваюсь в струнку, отдаю честь генералу ВВС США:
- Есть, сэр!
Мы смотрим друг на друга. Он - генерал, прошедший Вторую Мировую и Корею, и я - новобранец на своей первой войне. И все-таки он не выдерживает: обнимает меня за плечи, и я слышу, как гулко колотится отцовское сердце.
- Будь осторожен, сынок.
Одеваю шлем и машу рукой на прощание. Я буду осторожен, отец. И обязательно вернусь, потому что в штате Флорида меня ждет невеста - очаровательная малышка Маргрит Снорроу.
Слышал, что русские, давая знак к полету, кричат: «От винта!». Черт их разберет, может быть в этом секрет удачи этих гребаных МиГов. В таком случае... от винта, я взлетаю.
Турбины ревут, выводя «Фантомы» на взлетные позиции. Справа от меня - гуляка и матерщинник Берс. Этого хлебом не корми, дай только вьетнамцев побомбить. Ему везет, как заговоренному. Пятнадцать вылетов и ни одного провала. А с соседних полос поднимаются истребители сопровождения.
- «Черный Смерч» лег на заданный курс, - рапортую я Земле, - все системы работают в нормальном режиме. Боезапас полный, датчики в порядке. Боже, храни Америку.
Наша двойка рвется к Ханою. Нам нужен всего лишь один малюсенький шанс. Один ковровый бомбовый удар и сердце коммунистов расплавится от обширного инфаркта.
- Джеймс, - раздается в наушниках веселый голос Берса, - а ты слышал анекдот о слоне и трубочисте?
Я слышал эту хохму раз пять. Берс очень любит пересказывать старые анекдоты, надеясь, что их никто не помнит.
- А ты слышал, - отвечаю я, - про вьетконговца и морского пехотинца?
Гогот Берса почти оглушает:
- Ну что, генеральский сынок, зададим жару обезьянам. За всех, кто не вернулся с вылетов.
И я уже не обижаюсь на прозвище, которым меня наградил Берс. Когда эйфория первых побед прошла и перед носами наших «Фантомов» встали русские МиГи, я все чаще стал замечать, как замолкают пилоты при моем появлении. Наверное, они были правы, а отец частенько старался ставить на вылет кого-то другого вместо меня. Пришлось серьезно с ним поговорить и сейчас мой летный стаж не намного меньше, чем у Берса.
- Джеймс, - встревожились наушники, - у тебя на хвосте три МиГа.
Черт возьми, откуда только взялись? Где они все время прячутся? Воздушная разведка так и не смогла их обнаружить, а мои РЛС не берут на малых высотах. Долбаные самолеты... они что, пузами по Земле волочатся?
МиГи возникают впереди, словно призраки, и я вижу в стекле напротив сосредоточенное узкоглазое лицо. А мы сняли ракеты, чтобы загрузиться бомбами, а легкие истребители даже не успеют подойти, как эта обезьяна расстреляет меня в упор. Мысли пролетают в голове, как торнадо, я сбрасываю бомбозапас, чтобы успеть набрать высоту и остаюсь с одной пушкой.
- Кларк! - орет Берс. - Эти макаки взяли меня в «клещи». Ухожу в «штопор».
Ну, надеюсь, хоть тебе повезет. Заложив вираж на правое крыло, пытаюсь уйти, пользуясь преимуществом в скорости. Куда этим тихоходам до моего сверхзвукового?!
А потом небо вокруг взрывается и серебристая громадина «Фантома» несется к земле, потеряв хвост. Макака, все-таки, достала меня выстрелом. Кабина выстреливает, и сознание я теряю уже в воздухе. Черт возьми, не попасться бы под мотыги крестьян. Оголодавшая деревенщина с удовольствием сварит из меня похлебку...
- Имя, звание, род войск? Имя, звание, род войск? Имя, звание, род войск?
Монотонный женский голос на неплохом английском задает один и тот же вопрос. В себя прихожу от того, что кто-то несильно, но монотонно бьет меня по щекам.
- Имя, звание, род войск? - повторяет женщина, когда я открываю мутные глаза.
Не чувствую ни рук, ни ног; в голове мелькает испуг - остался без них. В тусклом свете лампочки прямо над потолком палатки вижу пятерых конговцев. Одна из них - женщина в форме полковника. Стоит прямо передо мной, глядя на то, как рядовой пытается привести меня в сознание. Мотаю головой, показывая: хватит.
- Имя, звание, род войск?
Хочу ответить, но грудь разрывает болезненный кашель. Никто из них не делает ни одной попытки помочь. Даже воды не дают. Так и стоят истуканами и ждут, когда прокашляюсь. А горло раздирает от забившейся пыли и страшной жажды. Зато от резкого движения появляются руки и ноги, в которые больно впились веревки.
- Джеймс Кларк, - я не узнаю свой голос: он больше похож на карканье, - первый лейтенант ВВС США.
Тонкие черные брови полковника удивленно поднимаются, раскосые глаза становятся шире.
- Кем вам приходится генерал Адам Кларк?
Даже так? Хорошо у них поставлена разведка.
- Отцом.
Вьетнамка улыбается ярко-накрашенными губами:
- Командир 17-й летной эскадрильи - ваш отец? - зачем-то уточняет она.
Я просто киваю, стараясь не тратить силы. Она переводит мой ответ, и окружающие негромко переговариваются.
- Крупная рыбка попала нам в сети, - удовлетворенно произносит полковник.
Подходит к койке, на которой я лежу привязанный, наклоняется так низко, что чувствую запах непривычных резких духов и чего-то еще. Чего-то... животного. Как будто она только что занималась сексом. Мягкая ладонь отводит со лба спутанные волосы, черные глаза внимательно смотрят в мои. Тонкие пальцы ловко расстегивают рубашку, проходят по груди. Острый ноготь проводит по животу болезненную черту. Как у большинства блондинов у меня очень чувствительная кожа. Мне больно, и я закусываю губы, чтобы не вскрикнуть.
- В вас, американцах, - шепчет вьетнамка на ухо, - что-то есть. Что-то... притягательное. Я обязательно разберусь, что.
Отдает команду резким голосом, охранники развязывают меня и выволакивают из палатки.
Вталкивают в бамбуковую клетку. Не удержавшись на ногах, падаю на руки Берса.
- Ты же в «штопор» ушел, - удивленно говорю я.
Размахивая руками, кроя всех вокруг матом, он рассказывает о том, как не сумел выйти из «плоского штопора», катапультировался почти у земли и свалился чуть ли не на голову зенитному расчету.
- Тепленьким взяли, - жаловался Берс.
Опускаюсь на дно клетки и подбираю под себя колени. Я не знаю, что ждет нас дальше. Еще никто не вернулся из коммунистического плена, чтобы рассказать, каково оно. Ходили слухи про некоего капитана, которому повезло сбежать. Но только никто так его следов и не нашел. Может и сбежал, да сгинул в джунглях. А может, и не было никакого капитана.
В противоположном углу всхлипывает молоденький капрал. Рядом сидит один из «Морских котиков», баюкая у груди сломанную руку.
- Ты-то как попал? - спрашиваю его.
Вот уж, правда, чудеса. У «котиков» негласный приказ - не сдаваться. Как его взяли?
Представляется по форме, хотя старше меня по званию. Но мы - летная элита.
- Капитан Мастерс. По глупости залетел. Минировали дорогу возле одной деревушки, а я отстал. Задумал лес проверить: нет ли засады. А там...
«Там» оказались конговцы, которых морпех положил с одной обоймы. Но уйти сам не успел.
- Русские помешали. Перекрыли все выходы, а у меня только одна обойма и была. Вот косорылые и повязали.
Представляемся все, мы в одной лодке. Вернее, клетке, но это не важно. Важно одно: нам надо выжить. Мы, американцы, должны держаться вместе.
Имени капрала узнать не удалось. Он смотрит на нас потерянным взглядом и бормочет что-то о пауках. На мой немой вопрос Мастерс пожимает плечами:
- Он здесь уже был, когда меня взяли. Все время только плачет.
На джунгли опускается ночь. Темная, как грех, душная и влажная, она окутывает нас вязкой паутиной неизвестности. Вьетнамцы не разжигают костров. Оно и правильно. В противном случае мы бы уже разбомбили к чертям эти проклятые зенитки. Москитная сетка скрывает стволы ЗРК до самого последнего мига, когда ракета влупится в фюзеляж, прошивая кабину насквозь и перемалывая пилота в фарш.
Всхлипы капрала переходят в негромкие стоны и Берс не выдерживает
- Заткнись! - орет он.
Наступает на мальчишку, занося руку, но я перехватываю его за локоть.
- Угомонись, лейтенант. Это же совсем ребенок.
Я не знаю, сколько лет этому солдатику, но выглядит мальчишка не старше двадцати.
- Дерьмо, - сплевывает Берс, - пить просто хочется до жути. Вот и психую.
- Воды не дают, - слышим мы голос Мастерса.
Ночь в джунглях наступает внезапно. Как будто кто-то просто выключает рубильник, или выворачивает громадные пробки. Только что я видел, как Берс собирался ударить мальчишку, а сейчас не вижу даже собственную протянутую руку. Не говоря уже о морпехе, чье местоположение мы понимаем только по звуку. Мастерс продолжает делиться с нами информацией.
- Пацана куда-то уводили вчера и два дня назад. Может, там кормят, я не знаю. Он ничего не отвечает, только плачет.
Пить хочется неимоверно. Когда-то читал, что индийские йоги умеют останавливать все процессы в организме. Хочу так научиться, но тело-предатель безбожно потеет, как в сауне, выводя драгоценную влагу. Если завтра не дадут воды, сляжем с обезвоживанием.
Морпеху нужна помощь врача. Он, конечно, держится, но у него открытый перелом, а гангрена в таком климате... что простуда на Аляске.
Не ожидал сам, но усталость берет свое, и я проваливаюсь в неглубокий сон под монотонные всхлипывания и постанывания капрала. В котором очаровательная Маргрит поет бесхитростную песенку собственного сочинения:
Джеймс любит Маргрит,
Маргрит любит Джеймса.
Птички весело поют,
Распевая про любовь.
- Американцы, - выволакиваясь из тревожной душной дремы, слышу чей-то неприятный голос, - просыпайтесь. Надеюсь, хорошо отдохнули?
Капрал, увидев говорившего, забивается в угол. Обхватывает голову руками и шепчет, раскачиваясь из стороны в сторону:
- Не надо больше. Не надо.
Довольно высокий для вьетнамца, гибкий, как лоза, и смертельно опасный даже на вид, посетитель улыбается холодной улыбкой.
Тонкие губы кривятся в отвратительной усмешке. Правая рука в ослепительно белой перчатке сжимает массивную трость. По нашивкам узнаю, что передо мной майор.
- Эй, ты! - рявкает морпех, тяжело поднимаясь из своего угла. - Пусть воды дадут и в туалет сводят. Мы - военнопленные и требуем соответствующего обращения.
А «котик» неплохо держится! Хотя испарина покрывает бледный лоб, и он морщится от каждого неосторожного движения. Молодчага, морпех!
Мое невольное восхищение прерывает раскатистый хохот вьетнамца.
- Мы не воюем с Америкой, янки. Вы же не объявляли нам войну, правда? Вы просто пришли на мою землю, как воры. Так какой же ты после этого военнопленный? А туалетов для вас не построили. Тут вам не «Хилтон», выкручивайтесь сами.
Майор обходит клетку, концом тяжелой трости тыкает капрала под ребра. Тот сжимается еще больше и опускает голову между колен.
- Почти труп, - довольно сообщает вьетнамец, - меньше забот.
Температура вокруг поднимается с крейсерской скоростью. Если к вечеру нам не дадут воды, мы уйдем в пике. Только зачем это конговцам? Расстреляли бы сразу и не мучились. Зачем держать нас в клетке, заставляя медленно сходить с ума?
- Ты, - вьетнамец обращается ко мне, сузив глаза до щелочек, - полковник хочет с тобой поговорить.
Два маленьких солдата открывают дверь, подхватывают под локти и тащат в палатку.
Она стоит спиной ко мне прямо в мертвенно-желтом кружке лампочки, опираясь о край стола. И первое, что я вижу на его поверхности, покрытой бумагой - это фляга с водой. Непроизвольно сглатываю тягучую слюну. Мне наплевать, будь там хоть болотная жижа, я вылакаю все.
Вьетнамка оборачивается, в тусклом свете лампочки блестят черные волосы, забранные в пучок на затылке.
- Привет, Джеймс Кларк, - у нее красивый голос, - присаживайся.
Вежливость по-вьетнамски - это когда вас грубо усаживают на стул, скручивают руки за спиной и расстегивают рубашку. А офицер отсылает своих обезьян из палатки движением головы. Но прощаю им все, когда вижу, как она наливает воду в алюминиевую кружку. Время замедляет ход, я считаю каждую падающую каплю.
Вьетнамка подходит ближе. Кружка, на дне которой находится жизнь, покачивается перед моим лицом, как маятник. Я жду, когда из ее краев выплеснется хоть капелька и упадет на мои потрескавшиеся губы. Но вместо этого слышу:
- Я знаю, что ты очень хочешь пить. Вы все хотите. Ваш организм не привык к нашей духоте. К вечеру кое-кто потеряет сознание. К утру начнется бред.
- Чего ты хочешь? - спрашиваю хриплым голосом.
- Я могу тебя накормить, дать воды и отпустить. Ты вернешься к отцу и расскажешь, что с вами обращались хорошо. Ведь хорошо?
Последнюю фразу она произносит уже сидя у меня на коленях. Смачивает пальцы в воде и... словно издеваясь, выливает остатки на пол. Провожаю взглядом кружку, которую отбросили в угол. Черт! Черт, черт, черт...
И вдруг чувствую, как к моим запекшимся губам прижимаются мокрые пальцы.
- Мы - не звери, - страстно шепчет полковник, когда я облизываю каждый, стараясь урвать малейшую каплю. - Мы просто хотим жить по-своему. Зачем ты пришел сюда, первый лейтенант?
А мне кажется, что ничего вкуснее в своей жизни я еще не пробовал.
Она поднимается с колен, оставляя внутри меня сожаление. Ей приходится опереться на меня, на мгновение полковник приникает всем телом и форменные нашивки царапают кожу.
- Политика - грязная штука, летчик, - говорит, вытирая руки. - Здесь у каждого своя правда. Вернешься в часть, расскажи об этом отцу.
Вскидываю голову. Признаться, в первую ее фразу о том, что она собирается меня отпустить, я не поверил. А может быть, это шанс? Может, удастся вытащить всех?
- Отпусти тех, кто попал раньше. Отпусти их, и я скажу все, что ты захочешь. Мастерсу нужен врач, капрал почти сошел с ума. Зачем они тебе?
- Ты задумал ставить мне условия?
Немая дуэль взглядов. Широкие голубые против раскосых черных.
Заточенная американская сталь против острых вьетнамских стрел.
Не буду врать: решение дается нелегко:
- Я не уйду один.
Яркие губы медленно улыбаются, она отходит в тень, одеваясь темнотой, как саваном.
- Так и знала, - доносится оттуда шелест. - Наслышана о вашем дурацком героизме. До вечера, первый лейтенант Джеймс Кларк.
Появившиеся словно из ниоткуда охранники быстро развязывают руки. Потталкивая в спину, ведут к выходу.
Приказ: «Стоять» звучит на двух языках и я невольно замираю.
А потом - непонятный звук, и меня разворачивают за плечо. Тонкие пальцы зарываются в волосы на затылке, руки пригибают голову и упругие губы прижимаются к моим. Тело реагирует само без участия сознания. Зубы разжимаются и из теплой глубины ее рта пью набранную туда воду. Острый юркий язык, покрытый капельками влаги, проскальзывает дальше, я обсасываю его, выбирая все.
Когда наши губы едва размыкаются, то охаю от неожиданности и загибаюсь от удара в живот маленьким твердым кулаком. Мочевой пузырь не выдерживает и форменные штаны стремительно намокают.
Вьетнамка брезгливо улыбается, кивает охранникам: уводите.
- Дерьмо, - высказывается Берс, глядя на меня, - неужто так плохо? Расскажи хоть, чего ждать.
Мастерс смотрит на меня взглядом с признаками бреда. Клетка низкая. То ли специально, то ли расчитана на вьетнамский рост. Нам всем приходится передвигаться почти ползком. Колеблюсь несколько минут и рассказываю Берсу все. Он кажется откровенно удивленным:
- Ты отказался? Почему?
Странно, но такого вопроса именно от него я не ожидал.
- Если я уйду, вы сдохнете через пару дней. Им никто, кроме меня, не нужен. А со мной у нас есть шанс выжить. Ей от меня что-то надо.
Берс хмыкает, непонимающе качает головой и бормочет:
- Я бы согласился. Извини, но своя шкура всегда дороже.
Наверное, так и есть, напарник. Но... отец - генерал у меня, а не у тебя. Это именно он в 44-м бомбил Германию. Наверное, я слишком хорошо знаю, что такое - военная честь.
Мастерс подползает ко мне, приваливается горящим лбом к локтю:
- Спасибо, лейтенант...
Это трудно. Я поднимаю голову и натыкаюсь взглядом на полубезумные глаза капрала. Что с ним делали? На вид он не ранен, но... Что могло довести его до такого состояния?
- Это пауки, - слышу его шелестящий шепот, - я ужасно боюсь пауков.
Не понимаю, о чем он. Мы в джунглях, здесь этих пауков... хоть совками собирай.
- Я и на войну пошел, чтобы не бояться. Не получилось, не получилось, не получи...
Уже не слышу, забываясь сном и чувствуя, как рядом тревожно вздрагивает морпех.
Просыпаюсь от того, что в ребра больно бьется острая палка. Я даже сказать ничего не могу - язык распух так, что не помещается во рту.
- Янки, подъем. Янки, подъем, - монотонно бубнит голос.
Проснувшийся Берс толкает меня локтем: просыпайся, за тобой пришли. Собираю сознание по осколкам, возвращаюсь в реальность медленно. Опять ночь, вернее вечер и я пока могу разглядеть майора, стоящего передо мной.
- К полковнику, - улыбается он похабной улыбкой.
И, выходя на едва сгибающихся ногах, я успеваю заметить, что на привычном месте нет капрала. На мой удивленный взгляд Берс отвечает:
- Увели еще до тебя.
Ни возмутиться, ни спросить не дают: сразу ведут в знакомую палатку. Попробуем поторговаться, полковник.
Но все мысли вылетают, когда я вижу капрала. Он лежит, привязанный, на койке, на которой давеча лежал я. А на груди стоит стеклянная чашка, полная пауков. Перед отправкой во Вьетнам мы проходили курс подготовки, и этих тварей я узнаю сразу. Это - птицееды. Отменно мерзкие создания. Одно неосторожное движение, один судорожный вздох, и они рассыпаятся по его телу. Щекоча своими противными лапками, подбираясь к венам, в которых клокочет кровь.
И пусть меня тоже прикручивают к стулу, но я не поменяюсь местами с этим солдатиком.
- Это самки, - вьетнамка выходит из неосвещенного угла. - А знаешь ли ты, Джеймс Кларк, что самки никогда не дерутся? Они должны доверять друг другу, и всегда держаться вместе. Иначе, им не выжить в мире самцов.
Она появляется полностью. Черные волосы распущены и вьются за плечами, словно змеи.
- Самки очень опасны, - продолжает полковник, - им надо защищаться от таких, как ты. Укус одной паучихи не смертелен, но укус двадцати... Не завидую этому маленькому мальчику.
- Чего ты хочешь?
Черт, я уже согласен полностью. Не знаю на что, но согласен.
- Я передумала насчет тебя, - говорит она. - Русские сообщили, что недавно попался сынок адмирала. В отличие от тебя, этот прохвост согласился на все.
Краем глаза слежу за капралом. Теперь понимаю, что довело его до этого состояния. Не хотел бы оказаться на твоем месте, малыш.
- Не смотри на него, - вьетнамка смеется журчащим смехом, - это просто фон.
Опять оказывается на моих коленях, сидя, как в дамском седле (на одну сторону), в губы тычется горло фляжки. Судорожно глотаю, а пересохшая глотка отказывается пропускать влагу. Отфыркиваюсь, мотая головой, и полковник смеется, откинув голову.
- Это бывает, - успокаивает она, - ты просто расслабься.
И я расслабляюсь... Сначала маленький глоток, потом больше. Потом, смачивая пересохшую кожу и распухший язык.
- Хватит, - вьетнамка убирает фляжку, которую я невольно провожаю глазами. - Иначе будет плохо.
Поднимается с колен, острым носком раздвигает мои ноги. Садится на корточки, подперев щеки кулаками. Узкая форменная юбка задирается до бедер, открывая моему взору смуглые стройные ноги.
- Ты думаешь, у меня получится? - ухмыляюсь я.
- А это в твоих же интересах, - отвечает полковник, глядя снизу блестящими глазами. - Иначе, этот мальчик сойдет с ума прямо на глазах.
Встает, как змея, поводя стройными бедрами. Щелкают замки, юбка спадает вниз.
- И еще, - шепчет прямо в губы, - у тебя полчаса на то, чтобы сделать меня счастливой. Через тридцать минут оставшихся в клетке либо расстреляют, либо напоят водой, накормят и сводят в туалет. Решать тебе.