- А хуля ты хочешь! В моём отделении два орла степной национальности, которые, бля, едва-едва - по слогам - читают... не понимают, где "право", где "лево"... ничего, бля, не понимают! Воины, бля... их ебать надо во все дырки, а мы с ними - как в детском садике...
- Дык... в чем проблема? - звучит в ответ негромкий голос, и в голосе этом звучит то ли ирония, то ли плохо скрываемая дружеская насмешка. - Еби...
Слово это - многозначное слово "ебать", повсеместно употребляемое в самых разных временах и прочих формах грамматических наклонений - универсально в том смысле, что слышать-понимать его можно как угодно: можно понимать буквально - со всеми сопутствующими для называемого данным словом действа сладострастными телодвижениями, сопровождаемыми неизменным сопением, пыхтением и прочими характерными звуками, а можно это же самое слово воспринимать-осознавать как образное обозначение банального прессинга... скажем, "гонять на плацу", или - "заставлять-вынуждать кого-либо что-либо делать", или даже просто "ругать-укорять за что-либо"; Максим, говоря это многозначное слово, подразумевает его переносный смысл, а, тут же слыша это слово в ответ, понимает его буквально, - сплевывая в сторону, он презрительно кривит губы:- Я что - извращенец? Они же, бля, оба - нечеловеческой красоты... уроды, бля! Ночью приснятся, и - не проснёшься...
- О! А ты, Макс, оказывается, эстет... - слышится в ответ приглушенный смех.
- А что в этом плохого? В человеке должно быть всё прекрасно: и душа, и тело...
- Да, но особенно - тело... точнее, так: сначала должно быть прекрасно тело, а уж потом - душа. Тело, Макс, на первом месте, - в голосе говорящего снова слышится лёгкая и вместе с тем откровенно нескрываемая - отчетливо звучащая - ирония.
- Ну... всё правильно! Чего ты ржешь? Взять, к примеру, этих двух "моя-твоя-не-понимает" - из моего отделения...
- Майн ю нот андэрстэнд... получается полная чушь.
- Э-э-э, бля, не умничай! Что за манера - показывать своё превосходство там, где заведомо знаешь, что собеседник твой будет в однозначном проигрыше, - Макс, говоря это, недовольно морщится.
- А кто виноват? Я тебе зимой предлагал: давай вместе учить язык... а ты что мне тогда ответил?
- То же самое, что отвечу сейчас: на хрена мне язык твой нужен! Я, в отличие от тебя, патриот... но я тебе не об этом сейчас - я о другом, более важном. Ты сказал мне про тело... так вот - про тело: если взять, к примеру, этих самых орлов из моего отделения, то у меня на них, на плоскожопых представителей степной фауны, даже не шевельнётся - хоть ты мне за траханье с ними, этими экземплярами нечеловеческой красоты, самосвал бабла подгони! А вот на некоторых... - Макс, дурачась, толкает Андрея плечом в плечо, - на некоторых умников у меня при любом удобном случае подскакивает не хуже, чем по тревоге срывается с койки плакатный отличник боевой и строевой подготовки...
- Вот-вот... я же именно об этом и говорю: утонченная ты, Макс, натура... эстет, одним словом, как тебя ни крути - какой стороной ни поворачивай! И всё это - благодаря армии. Другие в армии черствеют, ожесточаются - и душой, и телом звереют, а ты, Макс... ты - наоборот...
- Издеваешься? - Максим, улыбаясь в ответ, вновь толкает смеющегося Андрея плечом в плечо.
- Ничуть! Констатирую то, что вижу...
- Ага... это, бля, точно! Я сегодня наблюдал, и что ты видишь, и что ты констатируешь...
Максим произносит это, по-прежнему улыбаясь, и кажется, что голос его ничуть не меняется, но Андрей, за полтора года совместной службы изучивший Максима вдоль и поперек, улавливает в интонации его голоса какое-то скрытое, почти неуловимое напряжение... и ещё: хотя Максим говорит в повествовательной форме, ни о чем у Андрея не спрашивая, но Андрею в голосе Максима слышится именно вопрос... скрытый вопрос.- Ты о чём? - чуть помедлив, отзывается Андрей.
- Об этом самом...
- О чём - "об этом самом?" - в голосе Андрея звучит искреннее недоумение; повернув голову, Андрей смотрит на Максима вопросительно. - Я, Макс, не понял... поясни!
- А чего здесь пояснять? Это ты мне, Андрюха... ты мне ответь: что - птенчика себе уже выбрал? Присмотрел пацанчика - положил на него свой констатирующий глаз?
- В смысле? - Андрей, поднося к губам сигарету, на мгновение замирает; "присмотрел", "выбрал"... слова эти говорят сами за себя, и Андрей, не затягиваясь - держа сигарету у чуть приоткрывшихся губ, вопросительно смотрит на Максима, одновременно стараясь придать своему лицу выражение максимального - полного - недоумения.
- Что - "в смысле?" - Максим, подчеркнуто весело глядя Андрею в глаза, тихо смеётся. - В бане сегодня... ты бойца этого так рассматривал - так на него, на голого, в бане, пялился, лапал-щупал его своим констатирующим взглядом, что мне даже неудобно стало... за тебя неудобно - вот в каком смысле! Хотя... мальчик он симпатичный - что спереди, что сзади... есть на что посмотреть - за что мысленно подержаться. Да?
Андрей, глубоко затянувшись - переведя взгляд на весело вспыхнувший кончик сигареты, молча выпускает изо рта струйку сизого дыма.- Дрянь сигареты... никакого вкуса нет... - с досадой говорит он, сплёвывая себе под ноги. - Трава, а не сигареты! Нужно будет узнать, кто в воскресенье в город поедет, и заказать, чтоб мне купили мои... кто из наших поедет - не знаешь?
- Я говорю: симпатичный, бля, мальчик... - словно не слыша, о чём его спрашивает Андрей, Максим снова тихо - чуть напряженно - смеётся, не сводя с Андрея вопрошающего взгляда. - Особенно - сзади... да?
Андрей, глубоко затянувшись, медленно выпускает изо рта дым... сигареты, конечно, дрянь, и нужно действительно кого-то просить, чтоб привезли из города другие... трава, а не сигареты! Какое-то время они молча смотрят друг на друга, ничего друг другу не говоря... да и что говорить? Отрицать, что он, Андрей, в бане "пялился" на голого бойца, бессмысленно... он действительно пялился, - Макс, оказывается, всё это заметил, всё просёк, и хорошо, если это видел только один Макс... "точно, бля, крышу срывает - контроль над собой потерял", - думает Андрей; глядя Максу в глаза, Андрей чувствует в душе невольную досаду, и вместе с тем душа Андрея наполняется неожиданным смятением: то, что уже неделю он, Андрей, прячет под семью замками, помимо воли вырвалось наружу, и это... это уже совсем ни к чему - это явный перебор! Молчание заметно затягивается - Максим смотрит на Андрея вопросительно, и Андрей, через силу выговаривая слова, нарушает молчание первым - говорит, изо всех сил стараясь, чтобы в голосе его как можно отчетливее слышалась насмешливая пренебрежительность:- Макс, тебя что - сухостой мучит? Есть хороший способ снять напряжение: подрочи после отбоя - передёрни, бля, затвор...
- Неплохой совет... только ты, Андрюха, не ответил на мой вопрос... ты - не ответил на мой вопрос. А почему? Словно я тебе не друг, а так - проходящий мимо кассы...
- На какой, бля, на твой вопрос? - Андрей, глядя на Макса, изо всех сил старается подавить раздражение. Максим - парень неглупый, и обмануть его, Максима, не так-то просто... а обмануть его - надо! Потому что... потому что - в противном случае всё становится с ног на голову! Да и что, собственно, он, Андрей, может объяснить?!
- Я спросил у тебя: в каком именно ракурсе - с тыла или с фасада - будущий боец тебе больше понравился? Ты же в бане его рассматривал... вот я и спросил: как он на твой взгляд - симпатичный или нет?
- Ну, симпатичный... и что с того, что он - симпатичный? Тебе с того - что?
Андрей, говоря это, чеканит слова - отделяет слово от слова коротким, но выразительными паузами, словно каждым своим произнесённым ...словом хочет Макса стереть в порошок.- Дык... я же эстет, как ты только что меня обозвал. Мы оба, Андрюха... оба с тобой эстеты... да?
- Вывернулся, бля! - хмыкает Андрей, невольно улыбаясь тому, как Макс ловко ему вернул его же собственную подъёбку... и, не желая продолжать этот разговор - не желая говорить с Максом об Игоре, при одной мысли о котором у него, у Андрея, начинает сладко щемить в груди, Андрей снова попытается перевести разговор на сигареты:
- А я, между прочим, у тебя спросил тоже... и ещё раз спрашиваю: кто в город из наших поедет - не знаешь?
- Не знаю, - коротко отзывается, словно отмахивается, Макс. Затянувшись, он медленно выпускает из вытянутых трубочкой губ одно за другим несколько сизых колечек дыма, не сводя при этом с Андрея внимательного - вопрошающе пристального - взгляда; расплываясь, колечки сизого дыма один за другим растворяются в тёплом майском воздухе. - Так вот... если мы оба с тобой эстеты, то... давай, может, а?
- "Давай" - что? - Андрей, говоря эти два слова, вдруг понимает, что именно Макс имеет в виду - что он, Макс, ему предлагает, и лицо Андрея на какое-то мгновение каменеет, но уже в следующее мгновение усилием воли Андрей изображает на лице непонимание.
- А то! - Максим, снова затягиваясь, пристально смотрит Андрею в глаза; он ждёт, что Андрей что-то скажет ещё - как-то отзовётся на его напористо выдохнутое "а то!", но Андрей молчит, не меняя выражения лица, и Максим, резко выпустив изо рта струю дыма одним энергичным выдохом, недовольно морщится: - Чего ты, бля, смотришь, словно не понимаешь?
- Не понимаю, - Андрей, никак не ожидавший от Макса такой прыти, по-прежнему смотрит на Максима так, словно он действительно не понимает, о чём тот говорит... а может быть, он действительно ошибся? Может быть, догадка его неверна? Андрей смотрит на Максима вопросительно и вместе с тем подчеркнуто недоумённо, лихорадочно думая, как ему на всё это реагировать - реагировать в том случае, если он Максима понял правильно.
- Хуля здесь непонятного! - живо отзывается Максим, то ли поверив, что Андрей в самом деле не догоняет, что к чему, то ли меняя в разговоре тактику... во всяком случае, живость в его голосе настоящая - вполне искренняя. - Давай, бля... давай раскрутим его, раскатаем, пока он ещё не освоился, и... попихаем его - покайфуем с ним в попец... а?
Максим, говоря всё это, смотрит на Андрея так, словно он, Максим, говоря всё это, щедро распахивает перед Андреем врата рая, где вечно молочные реки гламурно омывают вечно кисельные берега.- На! - неожиданно жестко выдыхает Андрей, и взгляд его становится таким же жестким, как интонация. - До дембеля месяц остался, а ты, бля... ты что - на зону захотел?
Аргумент этот - про зону - возникает в голове Андрея неожиданно, и Андрей, мгновенно за него уцепившись, тут же приводит его, чтобы разом осадить Макса - охладить, остудить его не в струю взыгравший пыл. Но на Максима этот аргумент должного воздействия не оказывает, - глядя Андрею в глаза, Макс, ни на секунду не задумываясь, тут же отмахивается от слов Андрея как от пустых, ничего не значащих, и делает он это с лёгкостью - говорит с напором, одновременно приводя аргумент свой:- Хуля, бля, зона? Мы аккуратно...
- Аккуратно, бля... как же! В прошлом году, когда шел осенний призыв, трое сержантов за это самое - получили срок? Получили. Вместо дома - на "дизель". А тоже, бля, думали, что аккуратно...
- Хуля ты равняешь? То, бля, козлы были... уроды! Упились - и долбили пацана полночи, очко ему измочалили - разорвали-раскурочили... я ж не об этом - не о таком - тебе говорю! Можно ведь... по-другому можно, по-хорошему! Без всякого, бля, насилия - без всякого принуждения... можно? Можно! Ты, по-моему, когда в бане сегодня этим бойцом любовался, именно об этом думал... а? - глядя Андрею в глаза, Максим снова приглушенно - едва слышно - смеётся. - Только честно, Андрюха... честно признайся: ты в бане сегодня - думал об этом?
- О чём - "об этом"? Ну-ка, ну-ка... уточни, пожалуйста!
- А хуля, бля, уточнять? И так всё ясно: думал ты, на голого птенчика в бане глядя, как бы вставить ему - засадить в попец по самые помидоры... что - не так разве? Я же видел, Андрюха... видел, как ты в бане щупал его взглядом, примериваясь...
Максим, упруго выдыхая слова, испытующе смотрит Андрею в глаза, и Андрей, глядя в глаза Максу, снова ловит себя на мысли, что говорить ему обо всём этом совсем не хочется... то есть, совершенно не хочется - говорить об этом применительно к Игорю; говорить с Максом об Игоре - не хочется; сами слова, произносимые Максом по отношению к Игорю - "вставить", "в попец", "по самые помидоры" - его, Андрея, коробят... через силу улыбаясь - стараясь, чтоб улыбка выглядела как можно ироничнее - Андрей с легкой пренебрежительностью, как старший младшего, хлопает Максима по плечу:- Долбоёб ты, Макс! Понял? Лапал-щупал я взглядом в бане голого пацана... я что, по-твоему, голубой? В бане, да будет тебе это известно, я смотрел на всех одинаково, и - ни о чём таком я не думал и не помышлял... в отличие от тебя, извращенца хуева!
- Да ладно тебе! Отрицаешь, словно есть в этом что-то ненормальное... не думал он, как же! - отзывается Максим, никак не реагируя на последние два слова, сказанные Андреем в его адрес.- Говорю тебе, что не думал... - с напором повторяет Андрей; он хочет добавить что-то еще, но Макс не слушает его - Макс, Андрея перебивая, говорит с не меньшим напором, и кажется, что от каждого слова, выдыхаемого Максом, пышет жаром:
- А не думал, так надо... надо подумать! Хуля ты смотришь? Такой, бля, мальчик, и ты у него - командир... ты - его хозяин... хуля нам ещё надо? Всё же, Андрюха, в наших руках! Раскрутим его, раскатаем в каптёрке, и - по разику... в попец - по разику... или по два - от него не убудет, а нам, бля... нам это будет - в кайф! А может, и ему самому это в кайф окажется - вообще будет кайф! Всеобщий, бля, кайф... а?
Андрей, глядя на Максима, молчит, не зная, как - какими словами - Макса обломать... а обломать его, Макса, надо обязательно - не в струю всё это! И потом... они, когда шли сержантами в "карантин", ни разу ни о чём подобном не говорили - ни разу не обсуждали возможности своего предстоящего сержантства в том плане, что, пользуясь своим положением, можно будет кого-то "раскрутить", "раскатать"... они даже вскользь ни разу эту тему не затрагивали - ни намёком, ни в шутку... и вот - на тебе!- Ну? Чего ты молчишь? Сегодня, бля, можно... все уснут - мы разбудим его, и...
Все уснут... Андрей, всё так же молча глядя на Макса - ничего не говоря в ответ, мгновенно представляет Игоря лежащим на спине с широко раздвинутыми, послушно поднятыми вверх ногами... ягодицы распахнуты, и между ними - туго сжатая, трепетно ждущая, вазелином увлажнённая девственная норка... кайф! Он, Андрей, уже не раз мысленно видел эту картину... картину, где Игорь, лежащий в каптёрке, доверчиво отдаётся ему, запрокинув к плечам колени полусогнутых, широко расставленных ног, и - каждый раз, когда он всё это мысленно видел-воображал, в груди его начинало сладостной истомой плавиться неизбывно щемящее чувство безысходной нежности... вот только Максиму в этих картинах места не было - ни разу Андрей, представляя своё уединение с Игорем, не подумал про Макса...- Ну! Чего, бля, молчишь? Говорю тебе: сегодня можно... раскатаем мальчика, и... один раз - не пидарас... а? Давай!
Голос Максима диссонансом врезается в мгновенно возникшую картинку, и картинка эта, сладостно волнующая, где Максу места не было и нет, вмиг рассыпается, как сказочный домик, - Андрей, стряхивая с себя невольное наваждение, смотрит в глаза Максима с лёгкой - едва уловимой - насмешкой.- Всё, Макс! Проехали! Мальчик останется мальчиком - я хочу, бля, уйти на дембель, а не ехать на зону... понял? - Андрей, сделав последнюю затяжку, резким щелчком запускает окурок в сторону газона.
- Нет, не ...понял! "Мальчик останется мальчиком"... да ради бога! Мы с тобой тоже вроде не девочки... - Максим, глядя Андрею в глаза - с завидной лёгкостью пропуская мимо ушей слова Андрея про зону, тихо смеётся. - Ты же сам говорил ... сам объяснял мне когда-то, что между мальчиком-"мальчиком", попец подставляющим, и мальчиком-"девочкой", в попец дающим, дистанция огромного размера... объяснял мне это?
- Ну, объяснял... всё правильно: есть влечение временное - ситуационное, вызванное обстоятельствами, и есть влечение врождённое - как вариант сексуальной ориентации...
- Вот именно! Если мальчику на роду написано не быть девочкой, то мальчик останется мальчиком - никто его девочкой не сделает, хоть сто раз он своё очко подставит... так ведь?
- Ну, так... допустим, что так, - не очень уверенно отзывается Андрей; он говорит это, невольно думая о Максе... и ещё - о себе самом.
- Вот! А если всё так, то - что из этого следует? А из этого следует, что мы объясним всё это птенчику - по-хорошему объясним, по-дружески, внятно и понятно, если сам он в этом плане ещё не догоняет, и... попихаем его в попец - покайфуем! Нормальный, бля, секс - для пацанов, оторванных особей пола противоположного... чего здесь особенного?
- Ничего, бля, особенного, - отзывается Андрей, пожимая плечами. - Если желание это взаимно - ничего особенного в этом нет. Но это я понимаю. Это ты понимаешь... а он?
Максим, пристально глядя Андрею в глаза, щурится - он смотрит на Андрея так, словно хочет разглядеть что-то такое, что от него скрыто, что он хочет и не может увидеть.- Слушай, Андрюха... я тебя что-то никак не пойму: ты чего так о нём беспокоишься, а? Он тебе - кто? Брат? Земляк? Племянник?
- Он мне - никто... я о нём - я о себе беспокоюсь, - отзывается Андрей, изо всех сил стараясь, чтобы голос его звучал как можно убедительней. - И о тебе, если хочешь... о тебе, о долбоёбе, беспокоюсь - тоже. Это что - трудно понять?
- Спасибо, конечно... за беспокойство твое - обо мне, о долбоёбе, - Максим смотрит на Андрея, не скрывая иронию. - А только, Андрюха, мне кажется, что ты меня не слышишь... или упорно не хочешь слышать. Я говорю тебе еще раз: мы не будем его принуждать - не будем насиловать, затыкая ему рот, выкручивая руки... мы ему, птенчику, всё объясним... популярно объясним, что к чему в этом мире двойных стандартов, и - ласково, с вазелином... раскатаем, бля, по разику - душевно перепихнёмся... это что - криминал?
- Вот-вот! "По разику", бля... а на зоне потом за этот разик раскатывать будут, Макс, тебя, и уже не по разику, а много-много разиков... и длиться эти разики будут, надо думать, не один год, и даже, может, без всякого вазелина... ты что - этого хочешь? Эстет, бля... Это ты, Макс... ты не слышишь меня! А впрочем... - Андрей, глядя Максиму в глаза - резко меняя интонацию, хмыкает, демонстрируя ответную иронию. - Впрочем... я представил сейчас, какой бешеной популярностью ты будешь пользоваться на зоне: мальчик ты симпатичный, ладный, и попка у тебя что надо - от правильных пацанов, которые любят друг другу втирать, как они, "сексуально правильные", ненавидят всяких-разных педиков, тебе, Макс, отбоя не будет! Главное - попасть туда, там оказаться... а, судя по твоему настроению, ты попасть туда очень даже не прочь... да? Тем более что требуется для этого совсем немного: попихать пацана в очко... не проблема, бля! Да? Ты этого хочешь? Экстрима хочешь?
- Так мы ж ему всё по-хорошему... по-нормальному всё объясним! - не сдаётся Макс, продолжая гнуть своё.
- Ну, и что ты будешь ему объяснять? - Андрей, внутренне сопротивляясь продолжению всего этого разговора, не может сдержать улыбку.
- А это самое! Хуля ты лыбишься? Объясним, бля, что чем в кулак кончать, воображая себя мужчиной, можно, оставаясь мужчиной, с успехом трахаться в зад, и... ничего в таком сексе страшного нет, а удовольствие, бля... удовольствие посильнее, чем то, которое заполучаешь, наспех тиская в туалете Дуню Кулакову...
- Вот-вот! Прокурору ты потом будешь про это про всё рассказывать - его будешь просвещать, что лучше, а что хуже... понял?
- Ну, бля... прокурор! Мы ж не будем его насиловать - не будем его бить-принуждать...
- Кого ты не будешь насиловать? Прокурора? - Андрей, глядя на Максима, приглушенно - едва слышно - смеётся.
- Андрюха, бля! Я серьёзно тебе говорю...
- И я говорю тебе - тоже серьёзно! - перебивая Максима, напористо выдыхает Андрей. - А именно: никому ничего объяснять мы не будем! И раскатывать мы тоже никого не будем! Ты меня понял? Понял! А потому - всё, проехали эту тему! И хуйню эту пороть - кончай!
Какое- то время - буквально секунду-другую - они молча смотрят друг другу в глаза.- Ну, как знаешь... не хочешь - не надо. Я, бля, думал, что ты возражать не станешь, а ты мне: "зона", "зона"... заебал своей зоной! Хотя... как знать! Может быть, ты и прав... А кончать, Андрюха, мы будем чуть позже, - толкая Андрея плечом в плечо, Максим приглушенно смеётся. - Наша рота сегодня ушла в наряд... чуешь?
- Ну! А ключ от каптёрки?
- Взял я у Вовчика ключ, взял! Это ты, бля... ты предаёшься порочному созерцанию, находясь в бане среди необкатанных сосунков, а я, Андрюха... я, в отличие от тебя, помню прежде всего о старых боевых товарищах, - Максим смеётся. - Отобьём птенчиков, и - пойдём, навестим родное подразделение... надеюсь, что ты ничего не будешь иметь против э т о г о моего предложения?
- А я что - когда-то был против?
- Ну, мало ли... в свете новых возможностей - новых обстоятельств... кто тебя, эстета, знает!
- Макс! Специально для тебя - для тупого извращенца - повторяю еще раз: со своими догадками - иди на хуй...
- Ну, блин, какой ты нетерпеливый! "Иди на хуй"... не здесь же, бля, идти - не у всех на виду! Или - как? Ты, может, хочешь сию секунду - прямо здесь? - отзывается Максим, глядя на Андрея смеющимися глазами, и Андрей, глядя в глаза Максима, чувствует, как между ног у него невидимо пробегает щекотливо сладкий озноб по-весеннему молодого желания... предвкушая наслаждение, Андрей тоже смеётся - в тон смеющемуся Максиму:
- Ну, зачем же - здесь... зачем так радикально? Мы с тобой, Макс, не звёзды эстрады, а потому - не будем шокировать окружающих...
- Ну, как хочешь - как скажешь... какой ты, Андрюха, всё-таки боязливый! А я, наивный, когда-то думал, что дембеля - это такие необыкновенные люди-богатыри, которые могут абсолютно всё... что они - как звёзды эстрады, и даже круче! Выходит, товарищ сержант, что всё это не так - что я на заре своей доблестной службы был не прав?
Максим дурачится, и Андрей, подыгрывая ему, дурачится тоже - скорбно кивает головой:- Выходит, что так - что вы, товарищ сержант, начиная свою доблестную, как вам сейчас кажется, службу, были в тот полный заблуждений период своей молодой жизни слишком наивны... нет, мы, конечно, можем кое-что... ещё как можем! Но мы - обычные парни в камуфляже, и не наше дело - ломать замшелые стереотипы в отдельно взятой воинской части... - говоря это, Андрей хочет посмотреть на часы, чтоб узнать, сколько минут остаётся до вечерней прогулки, но надобность в этом отпадает сама собой: из дверей казармы, толкая друг друга, выскакивают будущие солдаты, и Андрей, непроизвольно ища глазами Игоря, усмехается: - Вон - птенцы на прогулку летят... будут песню нам, старым, петь перед сном. Идём - поприсутствуем...
- Ага, они сейчас, бля, споют... как у этого, бля... у Пушкина: "Чей там стон на Руси раздаётся? Этот стон у нас песней зовётся!" - Макс, говоря это, тихо смеётся.
- Сам ты, бля, Пушкин! - смеётся Андрей.
Рота молодого пополнения бестолково строится и, не в ногу маршируя в бледно-молочном свете фонарей, с песней шагает вокруг казармы, причем песня исполняется так, что слова этой песни - как, впрочем, и мелодия - угадываются с большим трудом, - рота молодого пополнения, то и дело понукаемая с двух сторон резкими сержантскими голосами, делает ...вокруг казармы круг за кругом - рота молодого пополнения совершает то, что на суровом языке Устава называется вечерней прогулкой.- Юрчик, бля! - кричит проходящий в стороне боец - парень в форме рядового. - Что вы их водите, как баранов? Их, бля, ебать надо - дрючить на всю катушку, а вы... положите их на землю, и - по-пластунски... с песней по-пластунски - вмиг, бля, шагать научатся!
Голос рядового, проходящего мимо, звучит в весенних сумерках уверенно, бесшабашно и весело, и Юрчик - командира первого взвода - отзывается в ответ так же весело и так же громко:- Дима, привет! Что в роте у нас нового?
- А хуй его знает! Я на аккорде четвёртый день - в роте почти не бываю... А запахов, бля, ебите - не жалейте! Пусть, бля, привыкают!
Махнув рукой, парень в форме рядового исчезает за углом, - рота молодого пополнения, поравнявшись с входом в казарму, невольно замедляет шаг, но команды "стой!" не слышится, и рота, не в ногу шагая, с песней уходит на очередной круг... будущие солдаты совершают вечернюю прогулку - с песней "гуляют" на свежем воздухе, и каждый, идущий в строю, невольно думает о том мимолётном диалоге, что весело прозвучал в зыбких весенних сумерках, - выдыхая слова патриотической песни, каждый думает о словах неизвестного им Дима, который фантомом возник-исчез на исходе еще одного армейского дня...- Отставить песню! Рота-а-а, стой! Через пять минут - строиться на вечернюю поверку! Разойдись!
Слова Юрчика - командира первого взвода - звучат громко, уверенно, беспрекословно: сержант не делает пауз между командами, и оттого все слова команд выстраиваются в одно напористо бьющее по ушам предложение, так что между словами не остаётся ни малейшего зазора, чтоб хотя бы на миг задуматься, - властно звучащий голос сержанта направляет, давит, подстёгивает, отметая саму мысль сделать что-либо не так, как это приказано. И так - напористо и властно - командует не только Юрчик. Так командуют все сержанты - командиры отделений.Будущие солдаты, толкая друг друга, исчезают в дверях казармы, - словно живое существо, казарма стремительно всасывает в своё чрево молодое пополнение, так что буквально через минуту перед сходом в казарму не остаётся никого.- Завтра дрючим их на плацу - сокращаем свободное время, - говорит Юрчик не спешащим в расположение сержантам, в качестве командиров-наставников прикомандированным, как и он сам, к роте молодого пополнения. - С учетом этого, парни, планируйте свои наказания. А то, блин... полный отстой! С завтрашнего дня начинаем гонять по полной программе. Я с капитаном этот вопрос согласую.
- Может, сегодня их вздрючим - потанцуем "отбой-подъём"... - то ли спрашивает, то ли предлагает командир отделения - черноглазый невысокий Владик; этому Владику, прикомандированному к роте молодого пополнения из автобата, служить еще полгода, и потому он, "стариком" ставший совсем недавно, держится по отношению к дембелям с положенной предупредительностью - не заискивает, не прогибается, но место своё, определяемое внеуставной иерархией, знает четко.
- Хм, какой ты кровожадный... - глядя на Владика, смеётся Артём - командир второго взвода. - Дрючить кого-либо - занятие, конечно, увлекательное, и не только увлекательное, но для иных даже жизненно необходимое - в смысле самоутверждения... особенно, когда ты знаешь, что овца, которую ты дрючишь, сдачи тебе не даст. Но такая дрючка, как правило, происходит не от большого ума и уж тем более не от настоящей силы. А потому дрючить, товарищ младший сержант, нужно осмысленно - дрючить нужно за что-то совершенно конкретное, чтобы тот, на ком ты свои командирские позывы жаждешь поупражнять, четко знал, в чем его провинность... это во-первых. И во-вторых... - Артём - полноценный дембель и потому говорит всё это Владику неспешно, веско, с лёгким налётом отеческого поучения, - во-вторых: провинность должна быть связана с невыполнением положений Устава или распорядка дня - тогда дрючка, адекватная проступку, не только допустима, но даже необходима. В противном случае - возникает неуставщина... товарищ младший сержант.
- Дык... я что? Я ж хочу, чтобы было как лучше, - вмиг отзывается Владик, и сразу видно, что "старик" он ещё совсем молодой.
- Вот-вот! Все хотят, чтобы было как лучше, а выходит, бля... выходит - как всегда. И отчего так выходит, никто не знает.
- А чего здесь знать? - отзывается Толик, прикомандированный к роте молодого пополнения из роты обеспечения. - Нас, когда мы в роту из "карантина" пришли, ебали полгода по-черному... было нас пять "слонов", и летали мы все пятеро от рассвета до рассвета... ну, понятно! Все, бля, летают...так вот: сколько раз мы тогда, в умывальнике кровью отхаркиваясь, искренне говорили друг другу, что сами, когда "постареем", никого пальцем не тронем... и что? "Постарели"... захожу я в умывальник после отбоя, а Валерка, друг мой лучший, метелит ногами салабона, только-только пришедшего с кэ-эм-бэ... я - к нему! Отшвырнул его в сторону. "Помнишь, - кричу, - что мы обещали друг другу? Что мы, когда постареем, козлами не будем! Помнишь?", а он мне в ответ: "Ты ничего не понимаешь! Это - система, и не нам её менять!" Сцепились - орём друг на друга... одним словом, чуть не подрались - в том самом умывальнике, где нас самих ещё не так давно сапогами швыряли из угла в угол... - Толик рассказывает всё это легко, как рассказывают анекдоты, но видно, что история эта для него - не пустой звук. - Салабон приподнялся с пола - смотрит на нас, кровь вытирая, и никак понять не может, в чем его, салажья, ценность, что два сержанта - два "старика" - из-за него, как ненормальные, один одного за грудки трясут...
История эта, рассказанная немногословным Толиком, сержантом из роты материального обеспечения, неожиданно производит впечатление - и вовсе не содержанием, поскольку в содержании всё для всех узнаваемо, а впечатляет та внезапная искренность, с какой Толик всё это рассказывает: за напускной лёгкостью вдруг отчетливо слышатся почти забытые человеческие интонации, и это так неожиданно, что на какой-то миг воцаряется молчание.- Ну, допустим, сцепились два сержанта - два "старика" - вовсе не из-за салажонка... - нарушая молчание, говорит Андрей.
- Допустим, - кивает Толик. Он мимолетно смотрит на Андрея, и во взгляде его Андрей улавливает мелькнувшее удивление... удивление, вызванное тем, что он, Андрей, увидел в этой истории что-то еще - такое, о чем Толик говорить совершенно не предполагал. - Так вот... я к чему обо всём об этом рассказал? Пока "слонам" было плохо, они искренне думали, что, когда они "постареют", они обязательно сделают "как лучше", а потом они, "слоны" эти, стали "дедушками", и всё получилось - "как всегда"... и Валерка, с которым мы сопли кровавые по ночам смывали, которого я считал своим другом, мне кричит, что это система и что я буду последним лохом, если в систему эту, не нами придуманную, не стану вписываться... вот я о чём! Он кричит мне "система!", и он - прав: это - система! И она не только в армии - она везде: поднимаются люди снизу вверх и тут же напрочь забывают, что делается внизу, и чем выше они поднимаются, тем короче у них становится память... сытый голодному не внимает.
- Подожди! - Юрчик, перебивая Толика, лезет в карман за сигаретами. - Система, да! Но... ты скажи, Толян: ты сам - ебал "молодых"? Сам лично - бил их после отбоя? Ставил на счетчик? Заставлял себя обслуживать?
- Нет, - отзывается Толик.
- Вот! И я, будучи "старым", ни одного салабона не ударил! И ни разу никого не заставил заправлять мне койку! И не стирали мне ни разу ни носки, ни трусы! И никого и никогда я не доил на деньги... а я ведь тоже в системе - в этой самой системе! Значит, что получается? Дело не в системе? - Видно, что Юрчика эта тема задела, зацепила, и он, глядя на Толика, говорит всё это напористо, энергично, словно ему возражают, а он, отбиваясь, спорит.
- Дело не в системе... точнее, не только в системе - дело здесь, парни,... в самом человеке, - рассудительно говорит Андрей. - Всё зависит от каждого персонально, и кто-то - систему эту принимает как должное, в ней растворяется, сам становится её частью, а кто-то - системе сопротивляется... в меру сил и возможностей. Всё, в конечном счете, зависит от каждого конкретного человека...
- Вот! - перебивая Андрея, вновь подхватывает Юрчик. - Андрюха правильно говорит! У человека должен быть стержень - свой, собственный... и тогда никакая система тебя не сломает - под себя, как овцу, не подомнёт!
- Ой, как у вас всё просто... - переводя взгляд с Юрчика на Андрея, хмыкает Максим. - Стержень, бля... как же! А если в стержне этом - в самом человеке - изначально заложена неосознаваемая им самим тяга к мазохизму-садизму? "Молодой" - страдает... так? Так. Его бьют, ставят раком, делают рабом, но он не посылает всё это на хуй - он страдает и, страдая, принимает это как должное, оправдывая свои страдания системой, а едва становится "стариком", как в нём тут же открывается новая грань, и он уже искренне тащится от своей безграничной власти - сам свирепствует, сам ставит кого-то раком или заставляет пацана, только призвавшегося, стирать свои носки-трусы, и снова всё это оправдывает системой... типа "сам я белый и пушистый, а никуда не годная система меня, бедного, вынуждает быть злым и нехорошим"... очень, бля, удобно, чтоб скрыть свой личный - гнилой - "стержень"! Изначально гнилой...
- Ну... есть, наверное, и такие, кто действительно тащится... сам по себе тащится - вне зависимости от системы. Но это уже клиника, и таких - единицы. А в массе своей - все остальные, которые...
- В массе своей - тащатся все, - перебивая Юрчика, ёрничает Максим. - А те, кто не тащится...
- Те, кто не тащится, служат на данный момент в роте молодого пополнения, - перебивая Максима, флегматично произносит Артём. Ловким щелчком он отправляет окурок в стоящую у входа в казарму урну. - Всё, парни, идём на поверку! Еще будет время - договорим...
Сержанты гурьбой появляются в казарме - аккурат в тот момент, когда дневальный, стоящий у тумбочки, громко и вместе с тем неуверенно, срываясь на фальцет, кричит, глядя перед собой оловянными глазами:- На вечернюю поверку - становись!
Из канцелярии бесшумно выходит капитан - командир роты молодого пополнения.- Первое отделение... второе отделение... третье... на вечернюю поверку... становись! - дублируя прозвучавшую команду, упруго бьют по ушам сержантские голоса.
В роте молодого пополнения чуть больше полусотни парней - белобрысых и смуглых, миловидных и невзрачных; энергичных и тихих, неуклюжих и ловких, простоватых и смекалистых - самых разных, и у каждого из них за плечами уже есть своя, ни на чью другую не похожая жизнь, в которой были друзья и девчонки, подростковые жгучие тайны, обретения и утраты, мечты и планы, однако теперь - здесь и сейчас - это никого не интересует: они все - будущие солдаты, и это определяет их жизнь; состоит рота из двух взводов, в каждом из которых по три отделения, и к каждому отделению прикомандировано по сержанту, - таким образом, в каждом отделении по десятку будущих солдат, а в самой роте около десятка сержантов, включая двух сержантов - командиров взводов; командует ротой немолодой маленький капитан с каким-то серым, стёртым, совершенно не запоминающимся лицом, и каждому, кто на него смотрит, невольно кажется, что всё это - и офицерская форма, и командирская должность - ему давно и необратимо в тягость; зато сержанты, прикомандированные к будущим солдатам в качестве командиров-наставников, чувствуют себя на подъеме - сержанты ощущают себя превосходно, и истоки этого превосходства заключаются в той роли, какая им отведена: они, сержанты-наставники, половина которых этой весной уходит на дембель, по возрасту старше парней, только что призвавшихся, на полтора-два года, но здесь, в армии, этот отрезок времени в полтора-два года значит неизмеримо много, - у одних, повестками только что оторванных от мам, друзей и девчонок, всё только-только начинается, всё ещё впереди, и их армейское будущее зыбко и непредсказуемо, а другие, уже заматеревшие, смотрят на окружающий их армейский мир спокойно и уверенно, и эта спокойная уверенность присутствует буквально во всём - в несуетливо вальяжных либо четких, до автоматизма отработанных движениях, в понимающих взглядах, в жестах, в интонациях голосов, - между первыми и вторыми разница в возрасте практически ничтожна, но одни, одинаково стриженые, ещё одинаково неразличимые, кажутся мальчишками, мальчиками, подростками, в то время как другие, службу свою завершающие, являются мужчинами, - власть одних парней над другими в роте молодого пополнения жестко регламентирована Уставом, и вместе с тем эта власть - власть одних парней над другими - в разнообразнейших проявлениях повседневного сосуществования практически безгранична; вопрос лишь в том, кто и как этой властью распоряжается...- Рота, отбой!
"Отделение, отбой!" - громко, словно друг с другом соревнуясь, властными голосами командуют одни парни, и другие парни, безропотно подчиняясь, торопливо, но еще недостаточно умело срывают с себя военную форму, суетливо укладывают её на стоящие перед кроватями табуретки, ныряют под одеяла, но едва они, оказавшись в кроватях, закрывают глаза, изображая спящих, как тут же звучит команда "подъём", и пацаны, торопливо с кроватей соскакивая, так же торопливо одеваются вновь, стремясь уложиться во время, отведённое для подъёма; всё это происходит неоднократно: пацаны, как бразильские обезьяны, прыгают между кроватями туда-сюда, но в этом нет ни "дедовщины", ни какого-либо изощрённого издевательства, ни глупого куража одних парней над другими - таким неказистым образом будущие солдаты постигают азы армейского существования: задача "карантина" - как можно быстрее перевести человека из состояния "гражданской расхлябанности" в состояние безоговорочного подчинения, добиться, чтобы каждый призывник в максимально короткий срок научился четко реагировать на приказания, чтобы он, вчерашний распиздяй, живущий по собственному произволу, обрел все необходимые навыки для последующей службы в части; о том, что последующая за "карантином" служба едва ли не с первых дней для многих превратится в ад, сержанты знают, а призывники - будущие солдаты - лишь догадываются-предполагают... "Отделение, отбой!.. Отделение, подъём!" - властно звучат в расположении роты сержантские голоса, и пока будущие солдаты, мелькая одинаково безразмерными - безобразными - трусами, послушно исполняют нестареющий армейский танец "отбой-подъём", капитан - командир роты - с двумя сержантами, исполняющими обязанности командиров взводов, тусклым невыразительным голосом подводит в канцелярии итоги прошедшего дня, намечает план действий на день грядущий, уточняя, где и чем должно заниматься каждое отделение; потом, пару раз неспешно продефилировав вдоль кроватей, на которых без малейших шевелений лежат укрытые до подбородков будущие солдаты, командир роты бесшумно уходит - покидает расположение казармы, и молодые парни в форме сержантов остаются в казарме полновластными хозяевами...В расположении роты гаснет верхний свет, и остаётся одно дежурное освещение - неяркий темно-синий свет, идущий от плафона, расположенного над выходом в коридор.- Ну, что - дрючить птенчиков будем? - вполголоса спрашивает у Артёма Юрчик.
- Нет, - так же негромко - вполголоса - отзывается Артём. - Дрючить нужно за что-то... завтра, бля, вздрючим - на плацу. За плохое исполнение песни...
- Добрый ты, Артём... очень добрый! Как мой дедушка, когда летом живёт на пасеке, - смеётся, подходя, Макс.
- А чего мне злым быть? - флегматично отзывается Артём, пожимая плечами; он - не только дембель, но и самый старший среди всех сержантов по возрасту: до армии Артём успел отучиться почти два года на филфаке университета, откуда был отчислен в конце первого курса за систематические пропуски, и теперь в его планах - учёбу продолжить. - Злым я был,... когда был "молодым". А теперь мне всё это - тьфу! Напишу на гражданке книгу - про службу свою...или, может, вообще - про армию... про всё это садо-мазо, как ты говоришь.
- Хм! - Максим, вскидывая брови, изображает на лице приятное изумление. - Вообще-то, Артёмчик... ты, как будущий писатель, должен знать, что слова "садизм" и "мазохизм" имеют несколько расширительное значение, а термин "садо-мазо" имеет смысл более узкий и вполне конкретный, а именно: обозначает некий способ сексуального удовлетворения... ты что - хочешь написать об армии книгу сексологическую?
На лице Макса изумление сменяется смятением - последнее слово он не произносит, а шепчет, для пущей убедительности округляя глаза... получается забавно.- Нет, - никак не реагируя на Максово ёрничество, невозмутимо отзывается Артём. - Я имел в виду первые слова - со значением, как ты говоришь, расширительным...
- Фу-у-у! Успокоил... - Максим, с шумом выдыхая воздух, изображает на лице облегчение. - А то я уж подумал... даже страшно сказать, о чём я, Артём, подумал!
- Макс! А тебе не кажется... - Артём, глядя Максу в глаза, добродушно улыбается, - тебе не кажется, что ты больше говоришь, чем думаешь - не именно сейчас, а вообще?
- Дык... я же не будущий писатель, - Максим, улыбаясь в ответ подчеркнуто простодушно, пожимает плечами. - Это писатели мало говорят, а много думают, чтоб потом все думы свои, никому не высказанные, превратить в денежку, именуемую гонораром. А я - что? Я - парень простой, бесхитростный... я - вот он, весь на ладони! Я тебе, Артёмчик, что хочу сказать? Ты, когда свою книгу будешь писать, про меня напиши хорошо, - смеясь, говорит Максим. - А про Юрку напиши всю правду...
- Как скажешь, - улыбается Артём.
- Рота! - раздаётся в полумраке голос Юрчика - командира первого отделения. - Напоминаю: малейшее шевеление, и все шевелящиеся поступают в распоряжение дежурного по роте...
Юрчик, говоря это, вопросительно смотрит на Максима, и Макс, всегда готовый пошутить-приколоться, понимает его без слов.- А если, товарищ сержант... - весело подмигнув Юрчику, Максим заметно повышает голос - говорит так, чтоб его могли слышать лежащие под одеялами будущие солдаты, - если, допустим, перед сном к кому-то вдруг придёт на свидание мадам Брошкина... тьфу ты! мадам Кулакова - придёт, начнёт выменем трясти перед глазами, начнёт завлекающее крутить пред глазами сочной, как персик, попкой ... и - что молодому, полному сил парню следует делать тогда?
- Парни остались на гражданке. А здесь армия, и сейчас здесь не парни - здесь будущие солдаты.
- Хорошо. Что будущему солдату следует делать в случае бесцеремонного появления вышеназванной искусительницы?
- Послать её на три буквы! - в тон Максиму отзывается Юрчик, с трудом сдерживая улыбку. - Запахам амоволки не положены!
- Дык... - Макс ёрничает; он - дембель, то есть здесь и сейчас он уже состоявшийся мужчина, а это значит, что он может без всякого ущерба для собственной репутации отпускать в адрес "задротов", лежащих под одеялами, самые двусмысленные шутки. - На три буквы - это понятно... это даже приятно! Но как можно мадам Кулакову туда посылать, если, исполняя предыдущий приказ, нельзя шевелиться? Приказы явно противоречат друг другу, и не всякий законопослушный юзер - будущий солдат - может самостоятельно решить, какой из этих приказов важнее...
Как и следовало ожидать, многие из будущих солдат, лежащих под одеялами, слушают диалог двух сержантов с обострённым вниманием, - в глубине казармы слышится смех.- Рота, подъём! - тут же, подмигивая Артёму, командует Юрчик. - Строиться в расположении! Форма одежды...
- Изверг, - глядя на Артёма, возмущенно шепчет Максим, кивая головой в сторону Юрчика. - Птенчики только-только, одеялами укрывшись, руки в трусы позасовывали, чтоб по-тихому компенсировать тяготы ратного дня, а он им - "подъём"... маньяк, бля! Скрытый садист! Ты запомни это, Артём! И об этом тоже, когда книгу свою будешь писать, напиши обязательно - не забудь...
- Болтун ты, Макс - тихо смеётся Артём. - Сами ведь спровоцировали...
- Хм! Если мы что и смоделировали, то сделали это исключительно для того, чтоб тебе для твоей книги был дополнительный материал... цени это, Арт!
Стоя в центре казармы, Юрчик смотрит, как стриженые пацаны, повинуясь его голосу, стремительно соскакивают с коей, как они, толкая друг друга, суетливо натягивают штаны, как, на ходу застёгиваясь, выскакивают, толкая друг друга, в проход, и - глядя на всё это, Юрчик в который раз невольно ловит себя на мысли, что эта неоспоримая власть над телами и душами себе подобных доставляет ему смутное, но вполне осознаваемое удовольствие... может быть, Максим, говоря о "стержне", не так уж и не прав? И еще, глядя на пацанов, повинующихся его голосу, он невольно вспоминает, как точно так же когда-то он сам соскакивал с койки, как волновался, что что-то забудет, что-то сделает не так, как смотрел на сержантов, не зная, что он них ждать, - когда-то казалось, что всё это ад, и этому аду не будет конца, а прошло, пролетело всё, и - словно не было ничего... смешно! В начале службы - в "карантине" - он, Юрчик, был в одном отделении с Толиком, и вот они вновь оказались вместе - опять в "карантине", но между этими двумя "карантинами" пролегла целая жизнь, измеряемая не временем, а опытом познания себя и других, - "кто знает в начале, что будет в конце..." - думает Юрчик, глядя, как парни, сорванные с коек его приказом, суетливо строятся перед кроватями, рядами уходящими в глубь спального помещения...- Рота! Нарушение дисциплины после отбоя, проявленное в форме несанкционированного смеха, чревато наказанием, - Юрчик говорит это, стоя перед будущими солдатами на твёрдо расставленных ногах, заложив за спину руки, и голос его звучит по-хозяйски уверенно, совершенно безапелляционно; сейчас он произносит слова медленно, с едва заметной растяжкой, и это подавляет не меньше, чем когда он проговаривает все слова на одном дыхании. - В целях дальнейшего совершенствования навыков, необходимых в предстоящей службе, в течение двадцати минут...
- Пятнадцати, - негромко произносит Артём, перебивая Юрчика.
- В течение пятнадцати минут в составе отделений ротой молодого пополнения отрабатываются команды "отбой", "подъём". - Юрчик делает паузу, скользя взглядом по лицам стоящих в шеренге стриженых пацанов, и вслед за этой напряженно повисшей паузой произносит неожиданно резко: - Рота, отбой! Командирам отделений - приступить к выполнению приказа!
- Отделение, отбой! - командует Андрей; голос его вплетается в голоса других сержантов, отдающих одну и ту же команду, и будущие солдаты, срываясь с места, устремляются к своим кроватям, на ходу срывая с себя форму... стоя в начале прохода между кроватями, Андрей смотрит на Игоря, торопливо укладывающего форму на табуретке, и сердце Андрея плавится от безысходной - неизбывной - нежности... затаённая, тщательно скрываемая, безответная нежность в груди - что может быть тяжелее? В бане сегодня, когда Игорь, этот сводящий с ума пацан, вышел, блестя капельками воды, из душевого отделения, Андрей, с другими командирами отделений стоявший в предбаннике - ожидавший, когда Игорь выйдет, не смог отвести от Игоря взгляд, и это... именно это увидел Максим - увидел взгляд его, устремленный на Игоря... но, кажется, ничего не понял; точнее, понял-истолковал по-своему - Макс подумал, что он, Андрей, глядя в бане на голого пацана, думает, как бы его, симпатичного "птенчика", натянуть... какая, бля, чушь! Да и что он, Макс, об этом знает - что он вообще об этом может знать? "Раскатаем", "раскрутим", "покайфуем в попец"... разве в этом - разве только в этом - подлинный, сводящий с ума кайф? - Отделение, подъём! - резко командует Андрей, глядя, как Игорь, срываясь с койки, торопливо натягивает штаны...
"Отбой!.. Подъём!.. Отбой!.. Подъём!.." - словно между собой соревнуясь, в расположении роты властно звучат сержантские ...голоса, и некоторые из призывников, подчиняясь чужой воле, уже начинают невольно думать, что это и есть та самая армейская дедовщина, о которой они многократно слышали до призыва... но это не так: какой-либо неуставщины после отбоя в роте молодого пополнения не наблюдается; целыми днями сержанты всласть гоняют - "ебут" - молодое пополнение на плацу, на спортгородке и в учебных классах, и этого уставного куража - не только допустимого, но отчасти даже обусловленного их командирским обязанностями - оказывается вполне достаточно, чтобы в полной мере и вместе с тем во вполне цивилизованной форме ежеминутно - от подъёма до отбоя - реализовывать ощущение своей неоспоримой силы и власти, не прибегая к зоологически примитивным формам выяснения "кто есть кто": кто "сверху", а кто "снизу", - в роте молодого пополнения нет ни "салаг", ни "дедов", а это значит, что отношения между парнями в роте молодого пополнения определяются не сроком службы, а исключительно уставным статусом, а это, в свою очередь, способствует тому, что в роте молодого пополнения напрочь отсутствуют те разнообразные неуставные отношения, которые принято называть "дедовщиной" и которые в изобилии наблюдаются во всех остальных подразделениях части - от банального мордобития, которое происходит явно и повсеместно, до принуждения к вафлёрству или насильственного мужеложства, которые совершаются время от времени и о которых в подразделениях узнают далеко не всегда и отнюдь не все; впрочем, от всего этого - и от мордобития, и от принуждения к сексуальному партнерству - не застрахован в армии никто и нигде, и в прошлом году, когда шел осенний призыв, в точно такой же роте молодого пополнения пьяными сержантами был после отбоя уведен в каптерку другого подразделения и там в анальной форме зверски изнасилован призывник, а когда скрыть это не удалось и началось разбирательство, то оказалось, что в течение двух предшествующих недель этими же самыми сержантами в количестве трех человекообразных особей были совершены насильственные акты мужеложства еще в отношении двух призывников: одного они поимели ночью во время несения суточного наряда, поочерёдно сделав это прямо на столе в канцелярии роты, а на другого позарились несколько дней спустя в учебном классе - миловидный, на подростка похожий призывник был изнасилован орально и анально в качестве наказания за плохое знание "Обязанностей солдата", и затем в течение следующей недели этот самый миловидный призывник подвергался "сексуальному воздействию" еще дважды, поскольку, как показалось вошедшим во вкус сержантам, "он против такого метода наказания практически не возражал, а незначительное сопротивление оказывал скорее для видимости, чем по существу", - закончилось вся эта мало красивая история тем, что сержанты-насильники были без всяких проволочек в рекордно короткий срок осуждены, а три жертвы их "сексуальных воздействий" сразу же после принятия Присяги были по одному быстренько отправлены в совершенно разные - другие - части для дальнейшего прохождения службы, при этом сама история о сексуальном насилии в отдельно взятом воинском подразделении достоянием широкой гласности не стала, а сменившееся командование части сделало для себя соответствующие выводы, в результате чего сержанты в роту молодого - уже весеннего - пополнения подбирались как никогда тщательно, что, в свою очередь, также является немаловажной причиной того, что в нынешней роте молодого пополнения напрочь отсутствует какая-либо "неуставщина" в виде разнообразных проявлений потенциально криминального доминирования сержантов-старослужащих над молодым пополнением; и ещё есть одна причина отсутствия неуставных отношений: почти все сержанты, прикомандированные к роте молодого пополнения, являются не просто сержантами-старослужащими, а являются дембелями, а это значит, что все они наполовину уже дома - в своих мыслях, в своих планах они уже практически отслужили, и потому у них нет ни мотива, ни желания делать всё то, что делается в других ротах части, - сержанты, подобранные в роту молодого пополнения по принципу хоть какого-то отягощения интеллектом, не крушат о стриженые головы табуретки, не пробивают будущим бойцам "фанеру", не совершают после отбоя в отношении будущих защитников какие-либо другие не менее "мужественные" действия, с целью подтверждения таким наглядным образом своего неоспоримого статуса быть "сверху", - для сержантов-дембелей, прикомандированных в качестве командиров-наставников к роте молодого пополнения, вся эта "статусность", постоянно поддерживаемая системой разнообразного насилия, уже мало что значит... наоборот, на последнем - аккордном - витке своей службы сержанты-дембеля, словно сговорившись, ведут себя совершенно не так, как этого требует от них, сержантов-дембелей, их обусловленный сроком службы "статус": им не в напряг бегать с ротой каждое утро кроссы, и они бегают, с удовольствием подставляя обнаженные торсы весеннему, по утрам еще бодряще прохладному воздуху, им не в напряг самолично показывать на плацу, как высоко надо тянуть ногу, чтобы шаг получался строевым, и они показывают это, и показывают это неоднократно, им не в напряг сидеть в учебных классах, и они сидят, разъясняя "птенчикам" те или иные положения Уставов; им не в напряг делать еще массу других, совершенно несвойственных старослужащим дел, - сержантство в роте молодого пополнения зримо напоминает им начало их собственной службы, но теперь они, без трёх недель отслужившие, в принципиально ином качестве, и это иное качество каждодневно рождает в их душах не зоологией обусловленное чувство тупой силы, рвущейся себя показать-продемонстрировать, а ощущение снисходительно щедрого превосходства, которое подразумевает не насилие и издевательства, а нормальную помощь молодым пацанам, не сумевшим от армии откосить-откупиться по причине отсутствия блатных пап-мам, шныряющих по "властным коридорам", либо призванных "отдавать долг" за неимением в семьях необходимого для отсрочки-откоса импортного бабла...- Закончить выполнение поставленной задачи! Рота, отбой! - громко командует Юрчик, и эта команда "отбой" почти наверняка означает, что теперь уже точно всё - ещё один день прошел...
Ещё один день - прошел... лежа на боку, одну руку сунув под подушку, Игорь, поверх простыни до подбородка укрывшийся тонким темно-синим одеялом, другую руку автоматически, как привык это делать дома, запускает в трусы, - в расположении казармы, над выходом из спального помещения, фиолетовым светом горит круглый плафон дежурного освещения, но, едва освещая проход, над кроватями слабый свет от плафона незаметно сливается с ночной темнотой, образуя вполне естественный полумрак, скрадывающий очертания лежащих под одеялами тел, и, если проявить разумную осторожность - если не делать резких движений, если при этом следить за своим дыханием, в такой обстановке можно запросто, лёжа под одеялом, устроить себе пусть краткосрочное и более чем скромное, но в любом случае не лишенное удовольствия свидание с мадам Кулаковой... выходит, что не так уж и не прав один из сержантов, говоря о возможности такой никому не видимой, но желаемой и даже необходимой "самоволки", а если так, то единственное, о чём нужно подумать заранее - это заранее приготовить какой-нибудь отслуживший своё подворотничок, чтобы утром, едва проснувшись, незаметно извлечь его из-под матраса, а затем так же незаметно - и как можно быстрее - выбросить это слипшееся, характерно пожелтевшее свидетельство кайфа в урну для мусора... впрочем, до таких "самоволое" ещё нужно созреть - нужно додуматься, - Игорь, находясь сначала на сборном пункте, а затем пребывая уже здесь, в роте молодого пополнения, на протяжении почти двух недель ни разу не имел ни времени, ни возможности, ни даже просто удобного случая, чтобы, уединившись, подрочить-кончить, и теперь, едва он суёт руку в трусы - едва легонько сжимает в кулаке член, обнажая головку, как член его тут же, отзываясь на эту ласку, начинает стремительно наливаться сладостной тяжестью... "блин! а вдруг сейчас снова ...будет подъём, а у меня - колом трусы",- запоздало думает Игорь, торопливо извлекая из трусов руку - оставляя в покое своего не в меру отзывчивого "пацана".Сержанты, о чём-то вполголоса переговариваясь, то и дело прерывая свой разговор приглушенным смехом, не уходят - они стоят в центре основного прохода, называемого "взлёткой"; и лежащий на боку Игорь, вдавившись щекой в подушку, из глубины спального помещения, из спасительной темноты, смотрит на "своего" командира отделения - на Андрея, стоящего к кроватям, то есть к нему, к Игорю, лицом; понятно, что сержант не может видеть устремленного на него взгляда, а Игорь видит "своего" сержанта отлично, и это существенное преимущество даёт возможность лежащему на боку Игорю не просто смотреть на ладного парня в форме сержанта, а в буквал